Курт Воннегут, ветеран второй мировой, выживший в огненном смерче, который превратил Дрезден в пепел, считал текст тяжелой и шумной работой. Он говорил, что автор не должен быть шаманом, вещающим истины с горы. Автор — это работник сферы обслуживания. Билетер в парке аттракционов нашего воображения. Его главная добродетель — не вдохновение, а вежливость. Книга «Пожалейте читателя» — сборник советов от человека, который нашел способ рассказать историю так, чтобы мы отложили телефоны и дочитали до конца. Парадокс в том, что вежливость, в качестве железного правила, помогла Курту стать одним из самых свободных, дерзких и человечных авторов двадцатого века. Вопрос лишь в том — как?
Что ж. Попробуем в этом разобраться.
Меня зовут Костя Дубровин. Я веду канал про книги.
Вежливость как оружие: почему автор должен быть соляным столбом
Чтобы понять метод Воннегута, стоит начать с истории, которая хорошо иллюстрирует его собственный путь. В 1980 году компания International Paper попросила его написать эссе о стиле. Просьба выглядела почти абсурдной. Сам Воннегут говорил об этом с неизменной самоиронией: «Учитывая, что я <...> никогда не изучал литературу и композицию, мне предложили написать о художественном стиле». Это чисто воннегутовский подход: человек, вылетевший из университета и не считавший себя «литературным» писателем, берется объяснять основы ремесла, и делает это так, что его эссе становится манифестом.
Центральный тезис очень простой: «Зачем вообще думать о своем стиле, пытаясь как-то его улучшить? Тем самым вы проявляете уважение к читателю». Не нужно садится за клавиатуру ради самолюбования или психотерапии (по крайней мере, не в первую очередь). Текст — это акт коммуникации, попытка одного сознания достучаться до другого. Стиль помогает эту коммуникацию упростить.
Сьюзен Макконнелл, бывшая студентка Воннегута и составитель книги «Пожалейте читателя», рассказывает, что его знаменитая простота — осознанно выстраданный навык. Курт вырос и Индианаполисе, — местности, «где обычная речь звучит словно жестянка, разрезаемая ленточной пилой». У большинства авторов стартовые позиции намного выше, но именно они приходили к Воннегуту за советом. Он неизменно отвечал — «Пишите просто», и подкреплял убийственным аргументом о том, что сам Шекспир в минуты высшего напряжения духа писал «Быть или не быть?». В этой фразе нет ни одного слова длиннее четырех букв (а в английском и вовсе — трех).
Воннегут требовал от текста хирургической точности. Правило «Имейте смелость вымарывать лишнее» — это этический принцип. Нельзя заставлять читателя продираться сквозь дебри чьего-то самомнения. «Если фраза, пусть и очень удачная, не представляет тему в новом, интересном свете — вычеркиваем». Кстати, Макконнелл сделала ремарку о том, как редакторы вырезали куски из эссе самого Воннегута, делая его еще острее, еще вежливее по отношению к читателю.
Когда Воннегут находился в немецком плену, в Штатах набирали популярность научно-фантастические произведения другого американского автора — Фрица Лейбера. Сейчас его «словомельницы» из романа «Серебряные яйцеглавы» стали реальностью. Впрочем, есть два отличия: с одной стороны, нейросети быстрее и не требуют устройств высотой с двухэтажный дом; с другой — словомельницы заботились о читателе, не допуская пустых противопоставлений с неуклюжими метафорами в начале и в конце.
Двадцать три года Воннегут не мог подступиться к книге о событиях в Дрездене. «Я пытался писать, но выходила полнейшая чушь. Я не улавливал чего-то самого главного» — писал он. Прорыв случился лишь тогда, когда он посмотрел на те события глазами свидетеля, а не героя. Когда он стал «соляным столбом». Это и есть высшая форма вежливости — не врать о боли, не приукрашивать ее, а просто сказать: «Такие дела».
Индустрия развлечений: как заставить читателя дойти до конца
«Вы работаете в развлекательном бизнесе», — вдалбливал он в головы своих студентов. Сьюзен возмутила эта идея. Как можно говорить про развлечение, когда пишешь о серьезных вещах? Но Воннегут был неумолим. Читатель — не должник. Он в любой момент может закрыть книгу и пойти смотреть телевизор. «Вас будут читать незнакомые люди, и ваша задача — сделать так, чтобы они не жалели о потраченном времени».
«Затащите героя в какую-нибудь переделку. А потом вытащите его оттуда! Человек свалился в житейскую яму — вот вам и сюжет». Воннегут чертил на доске графики счастья и несчастья, доказывая, что история — это просто флуктуации между удачей и провалом. Но главный секрет воннегутовской прозы — это конструкция шутки. «Мои книги — это, по сути, мозаика из массы мелких деталек, и каждая деталька — шутка. Я стараюсь устроить так, чтобы каждая шутка срабатывала. Иначе все мои книги пойдут псу под хвост». Он сравнивает шутку с мышеловкой: автор сооружает механизм, взводит пружину — бац! И ты уже не просто читатель, ты соучастник.
Расслабленная интонация, фирменное «такие дела» после описания трагических событий — не имеет ничего общего с цинизмом. Скорее это способ не дать читателю утонуть в кошмаре, выдернуть его на поверхность. Хотя... Воннегут говорил, что автор обязан быть немного садистом: «Какими бы невинными и славными ни были ваши главные герои, пусть с ними случаются всякие ужасы — чтобы читатель увидел, чего они стоят». Только через конфликт, через страдание персонажа читатель может испытать катарсис. И если автор будет жалеть своего героя больше, чем читателя, ничего не выйдет. Читатель просто заскучает и уйдет. А это, по Воннегуту, самое страшное профессиональное преступление.
Свой голос
«Помню, — пишет Воннегут, — мы разговорились с продюсером Хилли Элкинсом. Он тогда как раз только что купил права на экранизацию «Колыбели для кошки», и я пытался проявить себя как настоящий светский человек. Я отпустил кое-какие любезные светские замечания, но Хилли покачал головой и заявил: "Нет-нет-нет. Нет. Нет. Лучше подражайте Уиллу Роджерсу, а не Гэри Гранту"». Этот урок Воннегут адресовал всем, кто стесняется своей речи, своей «жестянки» за душой. Корявый, странный, непохожий на литературную норму язык — это и есть главный капитал автора, «как прекрасная девушка, у которой один глаз голубой, а другой зеленый».
И тут же Воннегут лишает всяких иллюзий: «Садясь писать, я чувствую себя словно безрукий и безногий инвалид с карандашом, зажатым во рту». Писать — это каторга. В книге приводится потрясающее стихотворение Микеланджело о росписи Сикстинской капеллы: «Живот подполз вплотную к подбородку, задралась к небу борода». В книге Ирвинга Стоуна «Муки и радости» подробно описано как Микеланджело в течение четырех лет трудился лежа на досках на высоте около 20 метров над полом. Его шея была все время выгнута назад, рука поднята вверх, а на лицо капала краска. Воннегут честно признавался, что тексты, как и фрески, не зависят от вдохновения. Это производство.
Но книги меняют жизнь. «Я ничего не могу поделать с окружающим хаосом, — писал Воннегут, — но я по крайней мере могу привести в порядок этот кусок холста, лист бумаги».
Заключение
Всю жизнь Воннегут носил маску мизантропа. Он называл свою главную книгу провалом, «потому что ее написал соляной столб». Он утверждал, что все великие произведения — о том, «как тошно быть человеком». Он придумал Тральфамадор, где время не течет, а смерть — лишь пустяк. Но!
Человек, учивший быть равнодушными к чужой боли (ибо она неизбежна), на самом деле создал самую заботливую, самую внимательную к читателю прозу. Настоящая жестокость — это скука. А настоящая любовь к читателю — это интрига с первой строки (и выброшенные две страницы вступления), и шутка в финале, после которой хочется жить.
В академическом смысле книга не учит писать «хорошо». Она учит быть таким собеседником, от которого не хочется сбежать. В мире, переполненном текстами, эта вежливость и забота о чужом времени вдруг оказываются самым острым, самым бескомпромиссным стилем.