В прошлой части мы разобрали первые два произведения цикла «Двадцатый век»: роман с описанием жизни Парижа будущего и графическую новеллу о военном деле. Уже в них обнаруживается немало метких предсказаний, очень неочевидных для 1880-х годов, — к примеру, штурмовка с воздуха колонны бронетехники, думскроллинг мрачных новостей по телефону или популярность видеороликов длиной в несколько минут. Но третья книга, роман «Электрическая жизнь», представляет ещё более занятный и странный пример удивительно точного прогнозирования явлений, которые появятся только спустя век-полтора. К примеру, чего стоит одна только сцена найма на работу колонкой под управлением искусственного интеллекта — которая ещё несколько лет назад была бы нам куда менее понятной. Кроме того, тут есть всемирная и общедоступная сеть электронной связи с визуальным и звуковым контурами, дистанционное образование, а доставка готовой еды вместо домашней готовки стала обыденностью. А также вовсю стоит проблема перегрузки психики от постоянного онлайна, и существуют курорты для «цифрового детокса». Автор, знаменитый французский карикатурист, скорее всего, искренне полагал, что пишет пародию на научную фантастику и современные ему тенденции французского общества, — а Жюль Верн и критика поругивали его за странность, мрачность и невероятность описываемого будущего, которое ну никак не может стать реальностью. Итак, погрузимся в «киберпанк прапрапрадеда», который странным образом оказался похож на современность куда больше, чем классический «Нейромант» Уильяма Гибсона.
Если бы я писал и худлит, то сочинил бы рассказ о том, как весенним вечером 1882 года отдыхающий с прочими представителями парижской богемы в недавно открывшемся, но уже культовом кабаре «Le Chat Noir» Альбер Робида сталкивается там с путешественником во времени или попаданцем из России наших дней. В процессе распития бутылки моднейшего тогда абсента, возможно, не одной, пришелец обрушивает на уши собеседника кучу баек и зарисовок из своей эпохи и её непростого прошлого. Тяжким похмельным утром их пути навсегда расходятся —но поразившие художника образы будущего накрепко впечатываются в его память. Вот только никаких изображений он не видел, сколько-то систематическими сбивчивые описания попаданца не были, и в сознании француза образуется фееричная смесь из услышанного и реалий его собственной эпохи, которую он в последующие годы и выкладывает на бумагу в виде слов и иллюстраций. Отчего ночной думскроллинг новостей «ревущих двадцатых» на смартфоне и превращается в приём телефонограммъ из редакцiй газетъ.
Впрочем, это была бы фантастика, и не слишком научная. Если бы какой-нибудь литератор описал настолько набитый точными предсказаниями весьма отдалённых времён текст, это прокатило бы разве что в фэнтези, произведении мистического жанра или не очень твёрдой НФ. Но и там его автором, скорее всего, был бы какой-нибудь мудрец, пророк или супераналитик вроде азимовского Гэри Сэлдона — никак не карикатурист и пародист, пусть и знаменитый. С точки зрения статистики угаданного «XX век» Альбера Робиды несколько походит на пресловутую «Войну и мир», рандомно набранную бесконечными мартышками на печатных машинках. В какой-то момент я даже заподозрил литературную мистификацию, написанную в гораздо более позднюю эпоху, — но нет. Трилогия Робиды представляет собой вполне реально существующий текст.
В первой части мы увидели, как накал предвидения контуров будущего в футуристическом цикле Альбера Робиды, писавшемся в конце XIX века, постепенно нарастал. В первой книге, романе 1883 года «Двадцатый век», в основном обыгрывались вполне очевидные тогда тренды и попутно пародировалось современное автору французское общество. Из небанальных предсказаний в нём самым ярким можно назвать эпизод, в котором главная героиня занимается ночным думскроллингом новостей по телефону. Конечно, не мобильному, с экраном, а стационарному, где проигрывались присланные из редакций газет аудиограммы, — но сам факт прекрасен. Здесь же впервые в мировой литературе появляется образ супермегаполиса будущего — прообраза и Мегаполиса Ланга, и Корусканта, и всех типовых локаций классического киберпанка. С уходящими в небеса, сияющими огнями и рекламой огромными небоскрёбами, между которыми снуют бесчисленные летательные аппараты, в случае Робиды — в основном дирижабли всех размеров и назначений.
Вторая часть, которую в наше время назвали бы графической повестью, уже угадала куда больше, и зачастую вещи, для 1880-х годов сильно неочевидные. Правда, в довольно узкой военной сфере. Опубликованная в 1887 году «Война в двадцатом веке» представляет картину войны 1940-х годов — и Робида умудрился описать её несравнимо ближе к реальности, чем это виделось тогда лучшим военным экспертам и генштабистам. Во времена, когда атаки плотными пехотными колоннами в наполеоновском духе считались мейнстримом, сомнительным приобретением считались первые пулемёты, пока что на громоздких пушечных лафетах, броненосцы ещё не избавились от мачт, а военное применение летательных аппаратов вне сферы разведки считалось смехотворным, парижский сатирик описал совсем иные вещи.
На страницах графической повести разворачивались такие вещи, как штурмовка эскадрильей летательных аппаратов застигнутой на марше колонны бронетехники, воздушные бои, уничтожение несколькими ракетными пусками целого города, действия боевых пловцов-диверсантов на мини-подлодках и групп океанских субмарин, применение химического и бактериологического оружия. Робиду подняли на смех как заведомого фантазёра, описывавшего совершенно невозможную и непрофессиональную дичь, — но время показало, что прав был он, а не люди в больших чинах и эполетах. Уже в 1970-х годах, когда его книги были переоткрыты, это вызвало изрядное удивление и целый ряд статей в прессе, в том числе в советской «Технике — молодёжи» с 1971 года.
В третьей части, романе 1890 года «Двадцатый век: электрическая жизнь», автор каким-то загадочным образом сумел превзойти и это. Причём даже для читателей и публицистов второй половины ХХ века эта часть его сбывшихся прогнозов была совершенно неочевидной и тоже скорее смешной и странной. Дело в том, что в ней Альбер Робида неким совсем уж несовместимым с банальной теорией вероятностью описал немало вещей, которые стали обыденной реальностью только в 2020-х годах. Проще говоря, он описал достаточно развитое информационное общество. Где есть, прежде всего, общедоступная и мгновенная всемирная электронная сеть связи — правда, не текстовая, а в основном через видео и аудио. А также: колонки с самообучаемыми нейроассистентами, массовую доставку еды и товаров, дистанционное образование, распространение «клипового мышления», популярности коротких видеосюжетов и массового СДВГ, и даже проблему информационной перегрузки от постоянного онлайна со специально организованным цифровым детоксом.
Интересно, что на русском языке роман издали почти сразу, в 1894 году. Книга вышла «с дозволения цензуры» как бесплатное приложение к «Вѣстнику Иностранной Литературы» в переводе известного тогда переводчика с многих европейских языков Владимира Львовича Ранцова. В русской критике о нём отозвались ещё жёстче, чем во французской: дескать, как можно описывать такие дикие и невероятные сцены будущего, включая ужасы войн с применением оружия массового поражения, экологических катастроф — цитату приведём ближе к концу.
В самом начале сеттинг романа, действие которого происходит лишь тремя годами позже первого, в 1955 году, сильно меняется. По заявленным масштабам и размаху деятельности человечества будущего он теперь сильно опережает современность и больше напоминает описанное Иваном Ефремовым в «Туманности Андромеды» 1957 года. Покорение силы электричества во всех его формах и тайнах предоставило цивилизации колоссальные возможности, которыми она не преминула воспользоваться. Специальные климатические станции, возведённые по всему миру, взяли под полный контроль движение воздушных масс и сам климат планеты.
Сахара стала вновь зелёной, как во времена до ледникового периода, а выпавший во Франции декабрьский снег незамедлительно растапливают по всей стране, дабы не создавать гражданам уже Восьмой республики дискомфорта. На Тихом океане в связи с перенаселённостью стран Азиатско-Тихоокеанского региона возводится целый искусственный континент, начатый соединением разбросанных по его просторам островов и атоллов во всё более крупные участки суши. А все основные страны и города мира соединены сетью сверхскоростных электропневматических поездов, идущих в том числе по трансокеанским тоннелям — в наше время подобное транспортное средство под названием «гиперлуп» предлагает создать Илон Маск, и к его персоне мы в этом повествовании ещё не раз вернёмся.
Однако в остальном человечество в мире «Электрической жизни» отнюдь не представляет собой той утопии могучих и мудрых суперлюдей будущего, которую мы видим у Ефремова. Альбер Робида верен себе как сатирик и карикатурист, и рисует, скорее, местами забавную, а местами и вполне жутковатую антиутопию. Более того, если с целым рядом технологий и их социальных последствий он угадал удивительно точно, то вот персонажи его ведут себя куда ближе к его современникам. При чтении и просмотре иллюстраций трудно избавиться от ассоциаций с мемами и песнями «Дореволюцiонного Совѣтчика».
Впрочем, некоторые типажи даже при всей трогательной «старорежимности» вполне узнаваемы и среди наших современников. Скажем, один из протагонистов до мелочей похож на уже упомянутого Илона Маска: гений, миллиардер, плейбой, мизантроп с несколько своеобразными взглядами и тараканами в голове. А вовсю цветущему феминизму разной степени радикальности, над которыми автор подтрунивает с первой книги, пытается противостоять ещё более карикатурно выписанное «мужское сопротивление» во главе с похожим на гнома Арсеном Мар... нет, Мареттом, но почти же попал, шельмец!
История и политическая география описанного мира где-то похожа на нашу реальность, а где-то разительно от неё отличается. Так, на Ближнем Востоке на месте современных Израиля и Ливана возрождено Иерусалимское королевство во главе с королём Альфонсо V. Deus Vult! Никуда не делась Российская империя — одному из персонажей за постройку через её территорию гиперлупа Париж — Пекин жалуют титул князя Тифлисского. Османская империя тоже существует, но находится в ещё более перманентном кризисе, чем во времена Робиды, управляется международным сообществом через специального комиссара, а берега Босфора стали одним из мировых центров казино и азартных игр. Италия превращена во «всеевропейский парк». В Китае продолжает властвовать маньчжурская династия Цин, и её чиновники продолжают носить характерные церемониальные одеяния с шапками, украшенными шариками из драгоценных камней согласно рангу.
При этом, однако, Китайская империя технологически опережает Европу — хотя в конце XIX века страна успела страшно отстать, провалить, в отличие от японцев, все попытки модернизации и пребывала в полуколониальном состоянии. Более того, вкратце упомянута самая большая война столетия: китайско-американское высокотехнологичное вторжение в Европу в 1941 году, которое с большим трудом отразили объединённые европейские армии во главе с гениальным фельдмаршалом Заговичем. Интересно, что на прилагаемой иллюстрации китайские офицеры за штабной картой похожи на представителей войск маньчжурской династии разве что характерными косичками, обязательными тогда для всех подданных империи Цин. Во времена Робиды они всё ещё носили очень архаичную старинную униформу пёстрых цветов, и лишь после катастрофического разгрома европейцами Ихэтуаньского восстания в стране стали срочно создавать армию западного образца. Зато они очень напоминают офицеров японской императорской армии Второй мировой — включая обязательные для них (но не для цинцев) мечи на боку и стереотипные очки, которыми в карикатурах XX века награждали японцев почти поголовно.
Робида вполне успешно предсказывает и модус операнди целого ряда лидеров постколониальных стран. Так, генерал Менелай, президент республики Антильских островов, благополучно прикарманил свежевыданный кредит от международного сообщества, сбежал в Париж, где его (вместе с деньгами) с распростёртыми объятиями приняло правительство Франции. Примерно так в нашей истории поступили центральноафриканский диктатор-каннибал Бокасса и гаитянский Дювалье-младший, а французское правительство ничего не имело против того, чтобы приютить диктаторов-казнокрадов из бывших колоний. Хотя Бокассу в силу сложной военно-политической комбинации свергли при участии как раз французского спецназа.
Также в тексте описывается некая великая и очень разрушительная социалистическая революция 1922 года. Русскоязычные комментаторы не раз высказывали мысль, что Робида предсказал и нашу Октябрьскую революцию с гражданской войной — но в данном случае это точно не так. Во-первых, как уже было сказано, в романе Российская империя благополучно дожила до 1950-х годов. Во-вторых, автор, как участник Парижской коммуны, ещё с первой книги невесело иронизировал по поводу склонности своих сограждан во всём XIX веке по любому поводу устраивать революционные выступления с боями и баррикадами в Париже, порой удачные, чаще не очень. К началу 1950-х в его сеттинге во Франции успели отгреметь как минимум 8 революций — в реальности дело ограничилось тремя, и вторая и третья соответствуют этому понятию с натяжкой.
Но это всё — декорации. Интересное в «Электрической жизни» кроется в другом. Скажем, как завязывается одна из линий повествования? Мадам Лаком, жена инженера на высокогорной авиадиспетчерской в швейцарских Альпах, когда ей надоедает судачить с подругами-парижанками по видеосвязи либо делать заказы на маркетплейсах, прыгает на авиарейс или в скоростной электропоезд и выбирается в обед за покупками во французскую столицу, чтобы к вечеру уже быть дома. Попутно она с переменным успехом играет на бирже и сожалеет, что в юности не получила и сама актуального инженерного образования, ограничившись физматом и истфаком.
Свою дочь Эстеллу они с мужем с юных лет стали готовить в инженеры, чтобы она к сорока годам сменила на ответственном и интересном посту своего отца. Учится дочь сразу в Цюрихском политехе и Парижской электротехнической школе, в основном дистанционно, предпочитая, в отличие от матери, живописнейшую природу долины Лаутербруннен с огнями горных маяков на альпийских вершинах и оживлённым воздушным движением над ними. Для наших дней картина почти банальная и не вызывающая особых вопросов, но в 1880-х годах была сочтена многими читателями и критиками уж очень странной ненаучной фантастикой.
Отдельную роль в повествовании играют так называемые фонографы. Поначалу я почти не обратил на них особенного внимания, полагая, что речь идёт о банальных звукозаписывающих и передающих устройствах. Однако довольно скоро выяснилось, что всё куда интереснее. Да, они периодически используются по заложенному в названии назначению, обеспечивая прямую аудиосвязь с владельцем — помимо основной сети видеотелефонной связи. Однако главный их функционал — несколько иной. В 1970-х годах этот элемент, да ещё и в книге 1880-х годов, называли ошибкой автора, который вставил в научно-фантастический текст какой-то уж совсем сказочный элемент. Да ещё и не потрудился хотя бы попытаться объяснить, как он работает с технической точки зрения. Но в нашей середине 2020-х он выглядит до крайности узнаваемо и где-то даже избито.
Дело в том, что фонографы в романе Робида представляют собой прямой аналог современных колонок с нейроассистентом — причём с интегрированной веб-камерой. Автор действительно даже не пытается пояснить техническую сторону дела, очень слабо представимую с точки зрения конца XIX века. Но вполне натурально описывает внешнюю сторону работы большой языковой модели, обученной на речи, характере и системе взглядов владельца и способной не только понимать и исполнять команды на естественном языке, но и без связи с хозяином вести весьма сложные дискуссии примерно так, как это делал бы он сам.
Это неоднократно приводит в романе к комическим коллизиям: персонаж пребывает в уверенности, что слышит прямую речь собеседника и находится на связи с ним, а потом узнаёт, что имел дело с нейронкой. Более того, предвосхитив нейро-HR, Робида описывает проводимые фонографом первичные собеседования соискателей на должность, хотя конечное решение остаётся за человеком. А бородатый Филоксенъ и его жена полностью делегировали своим фонографам семейные ссоры и споры, дабы не тратить на них личное время и нервы.
В центре повествования — француз Филоксен Лоррис, весьма похожий на выкрученную на максимум версию Илона нашего Маска. Величайший изобретатель, промышленный магнат глобального масштаба и обладатель одного из крупнейших состояний на планете, успешно реализовавший кучу смелых проектов, которые считались невозможными. При этом большинство человечества он считает никчёмным и откровенно презирает по той причине, что оно не обладает сопоставимыми с ним способностями и талантами в сферах науки, техники и предпринимательства.
Рослый, дородный, краснощёкiй и бородатый Филоксенъ (sic!)
Впрочем, как раз тут ничего удивительного, и о предсказании речи не идёт. Маск выглядит довольно необычно и даже экзотично для нашего времени, тем паче для более спокойных 2010-х годов, именно потому, что выглядит человеком и персонажем из другой эпохи. А стал он таким во многом потому, что вырос и сформировался как личность на классической научной фантастике, в том числе на книгах Жюля Верна, которые очень любил. Ну а типаж гениального, не такого, как все, гордо противостоящего мейнстримному человечеству изобретателя создал на основе более раннего тропа о романтическом (анти)герое именно Верн, который начал его регулярно скрещивать с наукой и техникой.
Этот же типаж, вкупе с идеями либертарианства, обожал один из ведущих авторов золотого века американской научной фантастики Роберт Хайнлайн. И совершенно не случайно Маск назвал большую языковую модель своей компании Grok — это прямая и недвусмысленная отсылка к культовому роману Хайнлайна «Чужак в чужой стране» (1961), где непереводимое марсианское понятие «грокнуть» означало что-то вроде «постичь нечто во всей полноте и принятии с учётом всех диалектических противоречий». После выхода в начале 60-х эта книга взорвала мозг целому поколению американцев, стала одной из «библий хиппи» и внесла некоторый вклад в сексуальную и психоделическую революцию эпохи. Понятие «грокнуть» стало одним из самых популярных в сленге очень разных социальных групп — от ранних хакеров до эзотериков New Age. Ну и Илон Маск подхватил его примерно по тем же причинам.
В общем, в данном случае мы определённо имеем дело с не с гениальным предвидением, а как раз со вполне объяснимым увлечением людей разных эпох одними и теми же образами и тропами. Причём во времена Робиды они были гораздо популярнее и воспринимались куда более всерьёз, чем в наше время всеобщих пост-мета-деконструкций. Разумеется, наш автор-карикатурист сей типаж откровенно пародирует и доводит до некоторого абсурда. Филоксен в свободное от гениальных изобретений во всех сферах и зарабатывания очередных 100500 миллиардов очень озабочен вопросами демографии, генетики и долголетия. И крайне возмущается тем, что в наследственность его — в отличие от Маска, и нетипично для тех времён — единственного сына Жоржа через жену вкралась толика прапрадеда, легкомысленного художника XIX века.
Подправить он это в дальнейших генетических линиях думает, женив отпрыска на подходящей, по его мнению, невесте. Основных варианта два: очень суровая и почти столь же гениальная девица Бардо, доктор всех наук в мире, особенно в сфере высшей математики, экономики и медицины; и не менее суровая девица Купар, потомственный политик, гениальная юристка и действующая сенаторка Франции. Обе — солидные дамы под сорок, с младых лет решительно не интересующиеся ничем «легкомысленным», чем очень нравятся Филоксену как потенциальные партии для сына. От любого из вариантов Филоксен ожидает не менее четверых внуков, чтобы с младенчества растить из них будущих гениев человечества в различных сферах науки и техники.
Правда, у сына, бравого 27-летнего поручика химико-артиллерийских войск Жоржа, взгляды на жизнь и вкусы в отношении женщин несколько иные. Как раз покуда мадам Лакомб в очередной раз моталась в Париж, из-за масштабной аварии в системе электронного контроля за погодой и вызванного ей сбоя в сети связи её дочь Эстелла случайно соединилась по видеосвязи с Жоржем, и молодые люди незамедлительно друг другу понравились. Настолько, что уже спустя несколько дней наш поручик сделал студентке официальное предложение руки и сердца. Мадам Лакомб, разумеется, незамедлительно одобрила означенные матримониальные планы — ещё бы, сын самого «Илона Маска»! А вот бородатый Филоксенъ пришёл в ужас и гнев, и стал пытаться расстроить планы влюблённых, дабы реализовать-таки собственный план улучшения генетической линии на пути получения максимально гениальных и не легкомысленных потомков. Впрочем, не напрямую, а более хитро.
Для этого он отправил молодых людей в предсвадебное путешествие — жуткий разврат по меркам XIX века — в сопровождении двоих своих ближайших и наиболее доверенных помощников. Первый из них, секретарь Сюльфатен — синтезированный в биолаборатории на основе останков палеолитического кроманьонца искусственный человек. Задолго до Майкла Крайтона Альбер Робида предложил в НФ идею восстановления вымерших видов: так, мезозойские аммониты с морских ферм в описываемом сеттинге изрядно потеснили устриц и мидий на международном рынке морепродуктов. Клон кроманьонца, впрочем, получился почти идеальным по меркам Филоксена человеком, сочетавший могучее тело с могучим же хладнокровным интеллектом и некоторой мизантропией. Почему и прибился в итоге к команде супермагната, на ролях секретаря и главного помощника в сферах инженерии и медицинских биотехнологий.
Второй, Адриен Ла-Героньер, имел более банальное происхождение. Этот блестящий специалист в области промышленности выбился в топ-менеджмент компаний Филоксена благодаря яростному достигаторству и впахиванию 24/7 без отпусков и выходных всю сознательную жизнь — днём и ночью в командировках и на созвонах, и даже в нервном сне он продолжал работать и проводить расчёты. В результате успешного успеха он благополучно достиг, сколотил преизрядное состояние, но к 45 годам представлял собой существо с полностью разваливающимися организмом и психикой. После нескольких неудачных попыток его отказались приводить в порядок лучшие мировые светила медицины за любые деньги, но тут в дело вступил Сюльфатен, предложивший потестить на безнадёжном бедолаге некие наиболее смелые идеи в области здравоохранения и заодно перекачать часть его состояния на собственные счета. Уже не способный самостоятельно передвигаться Ла-Героньер через некоторое время пошёл-таки на поправку и смог отправиться в путешествие с Сюльфатеном и влюблённой парочкой.
Разумеется, всё пошло не по плану. Вместо запланированного тура в жанре промышленного туризма Жорж и Эстелла отправляются в Бретань — где некоторое время назад решением французского правительства была организована огромная зона тотального цифрового детокса для информационно перегруженных парижан и других сограждан. И предаются там идиллическому отдыху на фоне живописно приморской природы и тщательно реконструированного провинциального быта середины XIX века. Ла-Героньер, впервые в жизни оказавшийся в состоянии релакса и отдыха на природе в полном оффлайне, просто проникся к молодым людям искренней симпатией. Ну а не слишком заинтересованный в реализации полученной задачи рассорить влюблённых Сюльфатен, который давно видит себя, а не Жоржа в качестве преемника Филоксена, то и дело сбегает с территории зоны отдыха на созвоны.
Дело в том, что у клона-секретаря созрел ещё один хитрый план. Звездой парижского телевидения энное время назад стала актриса-медиум мадмуазель Сильвия. Сама по себе она не представляла ничего интересного ни внешне, ни как актриса, ни как личность, но, видимо, в силу выдающейся «серости» во всех смыслах обнаружила в себе уникальное мистическое умение «подгружать» в себя из ноосферы информационные следы, или, проще сказать, духи умерших людей. Полностью «одевая на себя» личность и внешность великих актрис и певиц былых времён, Сильвия стала выдающейся исполнительницей, а когда дело дошло до поэтов и композиторов, «выдала» ещё и несколько гениальных произведений. Сюльфатен решил взять её в жёны — но не из романтических, а из сугубо прагматических соображений: чтобы «подгружать» в неё покойных изобретателей и учёных и пользоваться их «мозгами» для своих проектов.
Дальнейшие попытки Филоксена рассорить сына со студенткой тоже провалятся — в том числе организованный им через связи в Париже срочный вызов Жоржа в войска на внеочередные большие учения. Поручик проявляет на них себя самым блестящим образом, а Робида вновь с явным удовольствием и увлечением демонстрирует картины механизированной войны будущего — теперь ещё и с применением БПЛА на оптоволокне... Нет, не до такой степени, но на одной иллюстрации картина выглядит очень похоже. Хотя страницей далее видно, что на чём-то летающем восседает офицер-наблюдатель и сообщает на артиллерийскую батарею в посадке сведения о противнике по проводному телефону. Но концепт Робида опять уловил верно.
Со временем Филоксен вовсе забывает о том, что сын собирается жениться, ибо полностью погружается в срочные дела. Из-за неурегулированных споров о государственных долгах собираются военная хунта Коста-Рики собирается провести военную операцию против... Румынии. Их делегация приехала к Филоксену, дабы закупить новейшие образцы вооружений, которые разрабатывают его конструкторские бюро и производят его предприятия ВПК. Филоксен предлагает им самые новые образцы биологического оружия и боеприпасы с боеголовками, способными разрушать города. А в ответ на удивление и возмущение по поводу озвученной колоссальной цены прозрачно намекает на то, что продал такое же пару дней назад румынам.
Именно с сильнейшими, но несмертельными боевым штаммами, которые разрабатывают лично он и Сюльфатен, связан более крупный план Филоксена. Он собирается продать военному министерству Франции идеальное биологическое оружие, которое сделает войну с ней почти самоубийственной для любой державы. Естественно, за огромные госконтракты. Но не только. Филоксен и Сюльфатен совершенно секретно разработали «патриотическое и национальное лекарство», удивительное вещество, способное не только лечить практически все известные и неизвестные болезни, но и радикально оздоровлять и восстанавливать человеческий организм.
Именно с его помощью, как оказывается, Сюльфатен в порядке эксперимента и восстанавливал Ла-Героньера из крайне запущенного состояния. Филоксен замыслил, ни много ни мало, провести через парламент и правительство закон об обязательной регулярной вакцинации всех граждан Франции — ибо те массово страдают от сочетания постоянных психофизиологических перегрузок и стрессов с последствиями тяжёлого загрязнения окружающей среды. Ну а поставлять вещество будут, разумеется, его предприятия большой фармы на монопольной основе.
Стать инициатором законопроекта должен Арсен Марк... Маретт, депутат французского парламента от 39-го парижского округа. Напомню, в сеттинге Париж представляет собой титанических размеров мегаполис с населением более 100 миллионов человек, разросшийся на весь центр Франции. Крупнейшие городские агломерации-мегалополисы нашего времени, 86-миллионная Дельта Жемчужной Реки с центром в Шэньчжэне и Гонконге, или 80-миллионный Пояс Тайхэйё сплошной застройки от Токио до Фукуоки, всё ещё не дотягивают до этих цифр. А уж население «нашего» Большого Парижа даже с учётом массовой миграции лишь недавно перевалило за скромные 7 миллионов, да и вся Франция насчитывает около 67 миллионов человек.
Арсен Маретт выписан как один из самых комичных персонажей всех трилогии. Он представляет, как бы сказали, наиболее правоконсервативные круги французской политики — и выглядит при этом как весьма потёртый жизнью нервный толстячок с огромной шевелюрой бородой. Больше всего Маретт озабочен распространением феминизма и тем, как, по мнению его и единомышленников, коварные женщины всю историю угнетали и эксплуатировали многострадальный сильный пол. Он не только яростно воюет с феминистками в парламенте, но и пишет на сей счёт эпохальный, как он не сомневается, историко-философский труд. Который, несомненно, получил бы изрядную популярность в некоторых сегментах современной сети. Гиперфиксация его на этой теме обусловлена неудачным браком в молодости, где жена немедленно загнала его под каблук и наградила быстро разраставшимися рогами — от супруги он чудом сбежал, более с женским полом не связывался и преисполнился к нему самого глубокого отвращения.
С Филоксеном, впрочем, Маретт оказался близок в силу общих консервативных взглядов, почему и был избран для продвижения в парламенте законопроекта о всеобщей обязательной вакцинации. Кульминацией сюжета становится грандиозный приём всех сливок французского общества в огромном поместье Филоксена, где на большом экране транслировались выступления лучших певцов мира. Тут же изобретатель собирался презентовать Франции свой проект добровольно-принудительного спасения здоровья нации.
Однако именно в этот момент Сюльфатен получает выволочку и окончательный отказ от мадмуазель Сильвии — которую сильно заколебало то, что он держит её саму и дом под постоянным наблюдением и контролем через штатные электронные устройства и заложенные «жучки», и устраивает возмущённые сцены при любом появлении другого мужчины в её обществе. Разбив телефон и всё ещё пребывающий в состоянии сильной тряски клон-кроманьонец умудряется грубо нарушить технику безопасности и выпустить на себя самого и узкий круг доверенных лиц, включая Филоксена и Маретта, боевой штамм из демонстрационной ёмкости.
Всем присутствующим становится резко нехорошо. Арсен Маретт впадает в панику и истерику, покидает помещение и мчится через толпу высокопоставленных гостей — с понятными, с точки зрения распространения штамма, последствиями. А ведь на приёме присутствует почти вся элита страны. Плохеть начинает уже многим. К счастью, штамм, напомню, не смертельный: он лишь обессиливает заразившихся и делает их неспособными к боевым действиям. Филоксен быстро ликвидирует утечку, организует самоизоляцию поместья и начинает, превозмогая симптомы, искать способ вылечить себя и остальных. И отчаянно тупит, потому что решение уже в этот момент самоочевидно любому читателю. Также превозмогает и гениальная девица Бардо, которая совершает медицинский подвиг, досконально изучив на себе и описав всю симптоматику болезни с момента заражения.
Лишь через некоторое время индейцы Зоркие Глаза замечают, что у тюрьмы нет четвёртой стены. А именно, загадочным образом никаких симптомов заражения не демонстрирует Ла-Героньер, который в момент выброса находился в комнате и тоже попал под бациллы в большой концентрации. Эврика, его же как раз долго потчевали национальным и патриотическим лекарством! Вакцину дают всем заболевшим, они вскоре поправляются, и вуаля — Филоксен и Сюльфатен становятся национальными героями.
А законопроект о всеобщей обязательной вакцинации после такой наглядной демонстрации единогласно принимается всеми фракциями парламента, и впервые в истории «за» голосуют и феминистки, и сторонники Арсена Маретта. Однако на свежесозданное министерство здравоохранения — в реальной Франции оно появится только в 1921 году, после Первой мировой войны — к сильному возмущению Арсена Маретта поставили девицу Купар, главу феминистской фракции в парламенте. Добивает его внезапное возвращение дражайшей супруги, которая ставит бедолагу перед фактом возобновления семейной жизни.
Меж тем Жорж напоминает отцу, что у него вообще-то вскоре свадьба. Филоксен к этому времени решительно забыл о существовании какой бы то ни было студентки Эстеллы, и радостно сообщает сыну, что уже получил согласие на брак и от девицы Бардо, и от девицы Купар — выбирай! Когда недоразумение разъясняется, разъярённые девицы выкатывают Филоксену судебные иски на огромные суммы. Чтобы спасти своё состояние, он предлагает альтернативный вариант — женить на них своих ближайших помощников, Сюльфатена и Ла-Героньера.
Избретатель вступает в многочасовые переговоры с девицами, Сюльфатеном и Ла-Героньером Филоксен вёл в формате видеоконференции. Правда, обе поначалу изъявили желание связать свою судьбу с гениальным Сюльфатеном, которого Филоксен уже прямо назвал своим преемником и будущим главой своих корпораций. Но после очередных переговоров девица Бардо, ныне известная и как крупнейшее медицинское светило, согласилась выйти за Ла-Героньера для постоянного наблюдения за состоянием первого применения патриотической вакцины. Правда, пока Филоксен всё досогласовывал, уже началась церемония бракосочетания сына, и на ней ему тоже пришлось участвовать по видеосвязи. Заканчивается повествование отбытием молодожёнов в полюбившуюся им зону цифрового детокса в Бретани — где, правда, начался летний сезон, и курорт заполнили бесчисленные толпы страждующих от информационных перегрузок парижан.
Как видно из 2020-х, Альбер Робида в 1880-х уловил образы будущего, отдалённого и сильно неочевидного из его времени, точнее и Жюля Верна, и практически всех прогнозистов и футурулогов. Как это сделал карикатурист и сатирик — лично мне совершенно непонятно, но сделал-таки. И реализацию некоторых из своих прогнозов успел увидеть при жизни — он умер в октябре 1926 года, пережив Первую мировую со всеми её техническими чудесами, появлением бронетехники, боевых самолётов и дирижаблей, газовыми атаками, океанскими субмаринами и неограниченной подводной войной, резким изменением самих способов ведения боевых действий. На фронте погиб младший из сыновей Робиды, Анри. Успел художник застать и сбычу самого первого из своих нечаянных прогнозов — полёт дирижабля «Норвегия» к северному полюсу. Причём, в отличие от «Невероятных приключений», воздушный корабль Умберта Нобиле и Руаля Амундсена достиг-таки цели и благополучно добрался до берегов Аляски.
Ну а напоследок осталось привести скептический отзыв на «Электрическую жизнь», опубликованный в преддверии наступления ХХ века в одном из отечественных журналов:
«Французский писатель-скептик Альбер Робида, опубликовал на свои средства в Парижском издательстве «Сосьете» наделавшую шума в кругах belles lettres, трилогию с собственными иллюстрациями «Двадцатое столетие», «Электрическая жизнь» и «Войны в XX веке». С последним произведением парижского паникера читатель имел удовольствие познакомиться в приложении к «Ниве», за январь 1899 года. В каждом из трех романов мсье Робида рисует пастозными красками картину грядущих ужасов, один мазок нелепее другого, на радость разрушительным болтунам-декадентам. Вот, изволите видеть: война, в которой принимают участие все цивилизованные государства; вот тесные чадные города, где люди сплюснуты, наподобие паюсной икры в бочке... Это вакханалия пошлости и своекорыстия, невиданные прежде болезни, эрозии почв, пересыхание морей, суррогаты музыки и литературы для одномерных заплывших душевным жиром душ, и отравляющие газы – что и вовсе невозможно – ведь любой газ, распыленный над армией или гражданским населением, немедленно улетучится в воздух, но мы надеемся, что в ХХ веке даже огнестрельное оружие станет служить лишь охотникам да коллекционерам. Посмеемся же над траурной фантазией и скажем – месье Робида, оставьте свои страшные святочные сказки старым нянькам. Грядет Великий Двадцатый Век, и новое вино не наливают в старые мехи. Пусть смертоносные выстрелы века XIX навсегда канут в Лету под жизнерадостные пиршественные клики и бескровную канонаду корковых пробок из бутылок игристых вин!»
Прав, как видим, оказался всё же французский писатель-скептик.
© 2026 ООО «МТ ФИНАНС»