Американский банк собрал в свой фонд 650 миллионов долларов, чтобы скупить доли в биотех-стартапах. Финансисты получили прямой доступ к лабораториям, которые занимаются генной инженерией.
Их цель — первыми узнать, когда люди смогут жить до 120 лет. Это нужно для спасения пенсионной системы. Американская пенсионная математика завязана на актуарных таблицах. Сейчас модели рассчитаны на дожитие до 80—87 лет. Если возраст вырастет, то фондам придётся платить дольше и появится риск долгожительства.
По той же логике инвестируют в климатические исследования. В 2020 году ураган «Лора» остановил 84% добычи нефти в Мексиканском заливе. Цены на нефть тогда взлетели сразу. Тот, кто знал путь урагана заранее, купил нужные контракты первым.
Схема одна: кто быстрее превращает научные данные в модели риска и продукты — тот зарабатывает. Разбираемся, какие лаборатории открывают финансовые гиганты и зачем им квантовые исследователи в штате.
За последние двадцать лет несколько крупнейших финансовых институтов мира превратились в гибриды. Снаружи банк, внутри — что-то среднее между хедж-фондом и технологической лабораторией.
Наука создаёт новое знание, кто получает это знание раньше остальных — тот выигрывает в конкуренции на рынке. Это называется информационной асимметрией, а в финансах — альфой, то есть доходностью сверх рыночной.
И чем фундаментальнее знание, тем дольше оно остаётся конкурентным преимуществом. Поэтому банки инвестируют не только в прикладные разработки.
Квантовые исследования JPMorgan
В январе 2020 года крупный американский банк JPMorgan Chase переманил из IBM Марко Пистойю, за спиной которого более 250 патентов. Более 40 из них связаны с квантовыми вычислениями. До этого Пистойя руководил в IBM командой, которая занималась квантовыми алгоритмами и их применением в промышленности.
Банк предложил ему возглавить внутреннюю исследовательскую лабораторию.
К тому моменту в JPMorgan работало уже около 57 000 технологических сотрудников, а ежегодные расходы на технологии превышали 15 миллиардов долларов.
Зачем вообще банку квантовый компьютер? Например, для оценки стоимости опционов. Классический метод Монте-Карло требует миллионов итераций, чтобы рассчитать справедливую цену финансового инструмента. Квантовый аналог того же алгоритма даёт приемлемую точность уже после нескольких тысяч шагов.
Когда на рынке торгуются тысячи опционов одновременно, разница в скорости расчётов превращается в прямое конкурентное преимущество.
В марте 2025 года команда JPMorgan опубликовала статью о первой успешной демонстрации «сертифицированной случайности» с помощью квантового компьютера. Звучит абстрактно, но имеет вполне конкретные применения в криптографии и протоколах конфиденциальности транзакций.
Параллельно JPMorgan строит квантово-защищённую коммуникационную сеть между своими дата-центрами. Банк нанял Чарльза Лима, сингапурского эксперта по квантовым вычислениям, на должность руководителя квантовых коммуникаций и криптографии.
В служебной записке Пистойя заявил, что Лим будет проводить как фундаментальные, так и прикладные исследования в области квантовой информации, чтобы повысить безопасность и надёжность банковских услуг.
Банк сообщает, что есть атаки типа «собери сейчас, расшифруй потом». Хакеры перехватывают зашифрованные данные сегодня, чтобы расшифровать их позже, когда появится возможность. Банк готовит инфраструктуру заранее, чтобы клиентские данные были защищены и через двадцать лет.
Когда наука превращается в преимущество на рынке
Если JPMorgan больше сосредоточен на прикладных исследованиях, то французский финансовый конгломерат BNP Paribas вкладывается в фундаментальную науку. Ту, у которой нет прямого коммерческого применения в горизонте двух-трёх лет.
С 2010 года Фонд BNP Paribas финансирует климатические исследования через программу Climate & Biodiversity Initiative.
Каждые три года фонд объявляет конкурс заявок, отбирает 7—15 лучших проектов и финансирует их в течение трёх лет. Отбором занимается научный комитет из ведущих исследователей страны.
К 2025 году программа поддержала 35 международных команд (около 500 учёных) на общую сумму €24 млн. Это крупнейшая экологическая благотворительная программа во Франции.
Один из проектов волны 2023—2025 изучает летучие органические соединения прибрежных экосистем и их роль в формировании облаков и климатическом охлаждении. Другие — закисление океана, способность лесов депонировать углерод и устойчивость фруктовых деревьев к изменению климата.
Исследования формируют в банке экспертизу, которой нет у конкурентов. Когда корпорация или государство приходят за зелёной облигацией, BNP Paribas понимает климатический контекст глубже, чем банк, который просто следит за публикациями экспертов по изменению климата.
В 2024 году BNP Paribas занял первое место в мире по устойчивым облигациям и кредитам второй год подряд — объём сделок составил $69,2 млрд.
В том же году банк вложил $11 млрд в SunZia — крупнейший инфраструктурный проект чистой энергетики в истории США и ветропарк мощностью 3,5 ГВт в Нью-Мексико. BNP Paribas выступил как соагент по синдикации, координатор зелёного кредита, организатор и хедж-провайдер одновременно.
Банк может точнее оценивать риски климатических проектов и получать мандаты на самые крупные и нестандартные сделки. Наука здесь — это скорее инвестиция в продуктовую монополию на рынке, который за пятнадцать лет вырос с нуля до сотен миллиардов долларов в год.
Погода как финансовый инструмент
Некоторые иностранные банки торгуют риском плохой погоды напрямую. Это называется погодными деривативами. Чикагская товарная биржа CME запустила первые стандартизированные погодные фьючерсы ещё в 1999 году. Сейчас они охватывают 26 городов мира, включая Лондон, Токио и Париж.
Контракт привязан к погодному индексу, который измеряет отклонение температуры от среднего значения. Например, HDD — Heating Degree Days, градусо-дни отопления: сумма отклонений температуры ниже 18 °C за месяц.
Или CDD — Cooling Degree Days, летний аналог. Чем холоднее была зима — тем выше HDD, тем дороже контракт, который покупается как хеджирование против снижения доходов от продажи кондиционеров.
В 2023 году торговые объёмы погодных деривативов на CME выросли на 260% по сравнению с 2022-м, а количество открытых контрактов выросло на 48%.
Рынок климатического риск-трансфера сейчас оценивается более чем в 25 миллиардов долларов. И его расширение напрямую зависит от качества климатических моделей. Кто точнее предсказывает погоду за сезон вперёд, тот точнее оценивает справедливую цену контракта.
Долголетие — это риск
Ещё банки следят за биотехом. В январе 2024 года банк Goldman Sachs закрыл первый биотех-фонд West Street Life Sciences I. Он собрал $650 млн и превысил первоначальный целевой показатель на $150 млн.
Фонд нацелен на стартапы в сфере диагностики и компании, у которых уже есть разработки на ранних и средних стадиях.
В приоритете генетическая медицина, клеточная терапия, иммунотерапия, синтетическая биология и искусственный интеллект. На момент закрытия фонда около $90 млн уже было вложено в пять компаний, которые изучают онкологию, разрабатывают молекулярный клей и лекарства через GPCR-мишени (белковые «антенны» на оболочке клетки).
Финансовая логика здесь двухуровневая. Первый — простой: фонд зарабатывает на росте стоимости портфельных компаний — как любой венчурный инвестор.
Второй уровень тоньше. Goldman Sachs уже держит сильные позиции в longevity swaps — свопах на долгожительство. Это когда пенсионный фонд платит банку фиксированный поток денег, банк платит обратно переменный — привязанный к тому, сколько людей реально доживёт. Если люди живут дольше прогноза, доплачивает банк. Если меньше — платит фонд. Так пенсионные деньги защищаются от биологической неопределённости.
Goldman Sachs принял на себя риск того, что люди проживут дольше прогноза. Если одна из портфельных компаний фонда создаст прорывную терапию — банк узнает об этом за годы до того, как изменятся официальные актуарные таблицы. А значит, сможет раньше конкурентов переоценить позиции в свопах, пока рынок ещё торгует по старым кривым смертности.
Почему это важно для всех, а не только для банкиров
Финансовые институты инвестируют в науку по прагматичным причинам. Но побочный эффект — ускорение самой науки. Например, технологии, разработанные для поиска закономерностей в котировках, оказываются применимы к анализу медицинских данных или геофизических наблюдений.
JPMorgan публикует результаты своих квантовых исследований в рецензируемых журналах. Банк объясняет это прямо: квантовые вычисления пока не дошли до стадии промышленного применения, поэтому делиться знаниями выгодно — это помогает двигать поле вперёд быстрее.
Рынок pension risk transfer, созданный Goldman Sachs и другими банками, сейчас позволяет пенсионным фондам защищать накопления миллионов людей способами, недоступными традиционному страхованию.
Та же логика работает и в России. Газпромбанк, например, работает с научными проектами не тогда, когда технология уже стала продуктом и за неё конкурирует весь рынок, а раньше — на уровне исследовательских команд, первых гипотез и запросов отраслей.
Банк поддерживает научные инициативы и стартапы ранних стадий, помогает связывать команды учёных и разработчиков с промышленными задачами. Для любого банка это способ заранее увидеть потребности будущей экономики и создать технологии, которые через несколько лет смогут стать частью реального сектора.
Научная экспертиза становится частью новой банковской инфраструктуры и таким же рутинным инструментом, как, например, рыночная аналитика или оценка инвестпроектов.
Для любого банка это способ получить преимущество для акционеров — точнее считать риск, раньше увидеть или даже сформировать новый рынок. А ещё заработать на индустриях, которые возникают вокруг технологий.
Но когда ключевые бенефициары банка находятся ещё и в государственном контуре, эта логика становится шире. Инвестиции в исследования уже должны работать не только на эффективность самого банка, но и на экономику страны.