Нелегок труд палеонтологов. Чтобы заглянуть в прошлое, им надо вгрызаться в скальный грунт, ковыряться в грязи оттаявшей мерзлоты, сметать пыль с окаменелостей и по крупицам реконструировать облик давно вымерших существ. Астрономам в этом смысле повезло гораздо больше. Благодаря конечной скорости света, прошлое Вселенной транслируется нам в прямом эфире. Нужно лишь взять телескоп или радиотелескоп, который помощнее, и навести его на пустой участок неба между яркими звездами нашей галактики. Там, в глубинах Вселенной, откуда до нас долетают считанные кванты, мирный космос наших дней заканчивается. Та, едва заметная в любительский телескоп, блестка тринадцатой звёздной величины в созвездии Девы, 3C 273, излучает больше энергии, чем четыре триллиона Солнц, или сто галактик, таких как Млечный Путь, вместе взятых. И это только наугад выбранный монстр. Их много, больше миллиона на нашем небе, хотя ни один из них не виден невооруженным глазом.
Мы называем их квазарами — чудовищными исполинами, чьи аппетиты формировали целые галактики. Мы вычисляем массу их аккреционных дисков и скорость релятивистских джетов, изучаем их спектры и диаграммы их светимости, и даже используем их координаты как опорные точки для GPS и ГЛОНАСС. Но всё, что мы видим сегодня — лишь призраки. Все квазары давно мертвы.
Квазары процветали во время так называемого Космического Полудня, когда Вселенная буквально захлебывалась от бьющей через край энергии. Мы же — дети Космических Сумерек. Мы появились именно тогда, когда должны были появиться: когда жар Полудня, яростный, огненный, непригодный для любой биохимии, спал, а полог Ночи, когда гаснут последние звёзды, ещё не опустился. Это условие нашего существования, а не случайность. Под космическим полуденным небом белковая жизнь невозможна. В ночном холоде и мраке — тоже. Нас породили именно Сумерки.
Эта статья — ода реликтовым монстрам, чей свет летел к нам миллиарды лет. И ещё она о великой иронии: звёзды Космического Полудня подарили каждый второй атом в нашем теле тяжелее водорода, но наша с вами жизнь стала возможной только потому, что Полдень завершился и космос окутала прохладная полутьма.
Радары создала война. В 1940 году Битву за Британию во многом выиграли не в воздухе, а на земле — сеть станций Chain Home засекала самолёты люфтваффе на расстоянии двухсот километров и давала Королевским ВВС время подняться им наперехват. К 1945 году тысячи инженеров по обе стороны Атлантики научились строить антенны и приёмники для капризного сантиметрового диапазона и выжимать максимум из электровакуумных приборов. После войны эти люди вернулись в университеты и принялись слушать радио космоса.
Оказалось, что Вселенная оглушительно орёт в радиодиапазоне. На небосводе фиксировали сотни мощнейших радиоисточников, но сопоставить их со знакомыми звёздами не получалось. Разрешающая способность любого телескопа определяется отношением длины волны к размеру зеркала. Телескопы работают со световыми волнами длиной несколько сотен нанометров. Радиоволны длиннее в миллион раз: сантиметры и метры.
Астрономы спорили. Одни настаивали, что источники должны быть близкими звёздами — на это указывает их мощность. Их назвали «радиозвёздами» и рекомендовали искать среди звёзд галактики. Другие указывали на единственный случай в 1951 году, когда идентификация удалась: Лебедь А, один из мощнейших радиоисточников неба, оказался галактикой, в семистах миллионах световых лет от нас. Чтобы продвинуться дальше, нужен был надежный метод сопоставления оптики и радио.
Выход нашёл Сирил Хазард — британский радиоастроном, работавший на только что открытом 64-метровом телескопе в австралийском Парксе. Хазард решил дождаться момента, когда Луна закроет собой мощный радиоисточник. Засекая точное время, когда радиосигнал резко обрывается, скрывшись за Луной, и когда появляется снова, можно вычислить координаты источника. Единственная проблема: паркский телескоп имел механический ограничитель угла наклона — физический стопор, не дававший огромной чаше опускаться ниже безопасного предела, за которым конструкция начинала работать с опасной нагрузкой. Учитывая важность результата, инженеры сняли стопор, наклонили радиотелескоп за штатный предел, и наблюдение состоялось. Риск опрокинуть антенну был большим, но это того стоило.
Получив точные координаты, астроном Маартен Шмидт навёл 200-дюймовый телескоп Паломарской обсерватории на указанное место. Там действительно что‑то было: голубоватая звёздочка с едва заметным выбросом‑джетом. Шмидт снял её спектр. Спектр — это уникальный штрих‑код звезды: каждый химический элемент оставляет в нём тёмные линии поглощения на строго заданных длинах волн. Но спектр этой звёздочки выглядел абсолютной бессмыслицей. Линии не соответствовали ни одному известному химическому элементу.
Шмидт возился с этой загадкой несколько месяцев. А потом, 5 февраля 1963 года, его осенило. В бессмысленном спектре он вдруг разглядел знакомые линии самого обычного водорода. Вот только они были сильно смещены в красную область, словно источник стремительно удалялся. По смещению вычислили скорость удаления: 47 000 километров в секунду. Аномально высокую скорость звезды можно объяснить расширением Хаббла — дальние объекты уносит постоянно расширяющееся пространство, и чем дальше объект, тем быстрее он от нас удаляется. Значит, эта странная звезда находится на расстоянии... 2,4 миллиарда световых лет от нас.
Так открыли квазары — «квазизвёздные радиоисточники». Первому из них досталось сухое имя «3C 273» — 273-й по списку объект в Третьем Кембриджском каталоге радиоисточников. Истинный британский минимализм: обнаружить самый удивительный объект во Вселенной и повесить на него инвентарный номер, словно он дубовая табуретка в университетской аудитории.
Почему удивительный?
Чтобы блестка тринадцатой звёздной величины вообще проявилась на фотопластинке, преодолев два с половиной миллиарда световых лет, её светимость должна быть сравнима со светимостью сотен галактик, подобных Млечному Пути. И тут вступает в игру предел Эддингтона — природный ограничитель мощности звёзд. Излучение такой силы создаёт световое давление, буквально срывающее внешние слои звезды. Чтобы их удержать, гравитация должна уравновешивать этот напор, а значит, масса источника должна быть в сотни миллионов раз больше массы Солнца. И при этом 3C 273 менял яркость за месяц, значит, размеры объекта должны быть меньше светового месяца. Иначе лучи от дальнего и ближнего участка смешаются и кривая яркости сгладится. Механизм, выдающий энергию сотен галактик и весящий сотни миллионов солнц, оказался втиснут в объём, сопоставимый с поясом Койпера нашей Солнечной системы.
Представьте, что вы сжали ядерный реактор до размеров горошины. Как его питать? Термоядерный синтез, тот, что питает наше Солнце, чудовищно неэффективен: он переводит в энергию лишь около 0,7% массы водорода. Чтобы квазар так горел за счёт реакции синтеза, в его топку пришлось бы закидывать 140 солнечных масс ежегодно. Для настолько компактного объёма это физически невозможная скорость подачи топлива.
Единственный известный нам процесс, способный конвертировать массу в энергию с КПД до 40% — это падение вещества на чёрную дыру. Материя при падении закручивается в аккреционный диск, разгоняется до околосветовых скоростей, раскаляется до миллионов градусов и излучает так сильно, что это видно за миллиарды световых лет. Благодаря высокому КПД, квазару 3C 273 достаточно перекусывать одним Солнцем каждые 36 дней — и сиять при этом в сотни раз ярче Млечного Пути. «Выхлоп», джет этого монстра, тот самый, что заметил Шмидт в окуляр паломарского телескопа, тянется на 200 тысяч световых лет — это вдвое больше диаметра нашей галактики.
Но надо помнить, что хоть квазар и выглядит как очень яркая, немыслимо яркая звезда, он не звезда. Это колоссальный гравитационный реактор. Его слепящий огонь, видный с другого конца Вселенной — предсмертный вопль пожираемых туманностей, звёзд и звёздных скоплений перед тем, как они, пережёванные в кашу, навсегда исчезнут в чреве монстра, за горизонтом событий.
Но 3C 273 — лишь первый открытый квазар, далеко не рекордсмен по своим параметрам. ТОН 618 несёт в себе чёрную дыру в 66 миллиардов солнечных масс. Она тяжелее, чем все звёзды Млечного Пути вместе взятые. Её горизонт событий — шар диаметром 2 600 а.е., в нём дважды уместится вся Солнечная система.
А в 2024 году открыли квазар J0529−4351: его чёрная дыра в 19 миллиардов солнечных масс поглощает массу одного Солнца в сутки, а диск аккреции занимает семь световых лет в поперечнике. Монстр ярче 500 триллионов Солнц — самый мощный источник света в наблюдаемой Вселенной.
При этом J0529−4351 сорок лет числился во всех астрономических каталогах как заурядная звезда Млечного Пути. В 2022 году автоматический классификатор, обрабатывавший данные космического телескопа Gaia, с вероятностью 99% снова определил объект как звезду. Модель, натренированная на датасете прошлых открытий, просто отбраковала объект, посчитав его «слишком ярким для квазара». Сегодня сортировку сырого потока данных с телескопов делают автоматические программы, обученные на уже известных паттернах. Такой конвейер безупречно находит «ещё один квазар, похожий на миллион предыдущих», но в упор не видит аномалию. Настоящие открытия люди делают там, где ошибается автоматический классификатор, натренированный на датасете прошлых наблюдений.
Все квазары находятся далеко, очень далеко. Свет — самая быстрая вещь во Вселенной. Триста тысяч километров в секунду — быстрее ничего нет и быть не может. До Луны — всего секунда. До Солнца — восемь минут. До ближайшей к нам звезды — четыре года. А до ближайшего квазара — полмиллиарда лет. Вселенная слишком велика даже для быстрого света. И это превращает любой мощный телескоп в машину времени.
Представим ненадолго нечто невозможное: свет замедлился настолько, что проходит один метр за тысячу лет. В пяти метрах от нас шумерец старательно выдавливает знаки в глине. В шестидесяти метрах — заросший по брови человек, закутанный в грубые шкуры, сидит у костра. В трёхстах метрах начинается африканская саванна плейстоцена, переходящая в сухой кустарник. В оптику картинка ломается, проваливаясь вглубь тысячелетий. В шести километрах вырастает опушка миоценового леса, душного и непроглядного, родины последнего общего предка человека и обезьяны. Там дрожат влажные листья акаций, свисают перекрученные, как канаты, лианы, под тяжёлым, налитым влагой небом. В тридцати километрах лес переходит в открытые, пахнущие сухим ветром саванны и редколесья олигоцена. На сорока километрах саванны сменяются эоценовыми джунглями. Даже через оптику чувствуется, как там жарко. Колышутся под влажным ветром заболоченные тундровые леса, в пресноводном полярном заливе, на отмели, греются аллигаторы. Сауна эоцена сменяется пылевыми бурями на шестьдесят пятом километре. Там темно, небо затянуто тучами и пеплом великой катастрофы, и лишь в палой, покрытой сажей листве копошатся мелкие зверки, похожие на современную тупайю — пургаториусы. Это наши далёкие предки, первые приматы.
А дальше, за дымом выгоревших лесов, начинается сказочная страна, раскинувшаяся до далёкого горизонта, и там жизнь бьёт ключом. Сияющие пёстрые луга, буйство цветов. Магнолии роняют лепестки в лиловую грязь, цветут лавры, раскинув огромные глянцевые листья. В голубых небесах, лениво ловя восходящие потоки, парят исполинские птеранодоны. Их кожистые крылья бесшумно режут тяжёлый, перенасыщенный кислородом воздух. Чуть дальше, в синей глади бескрайних меловых озёр, мелькают стремительные тени плезиозавров с шеями, похожими на гигантских лебедей. Мозазавры бьют мощными хвостами, вздымая каскады брызг, которые сверкают на жарком солнце, как рассыпанный жемчуг.
Мы выжимаем из оптики всё, наводя фокус на сто сорок километров — сердце Юра. Картинка наплывает, открывая зелёный мир анаконд и титанов, мир болот: бесконечные мелководья, затянутые изумрудной ряской, заросли исполинских хвощей и папоротников высотой с корабельные мачты. Их перистые кроны смыкаются в сплошной навес, сквозь который редкими лучиками пробивается золотое солнце. В этой туманной, зелёной дали колышется серая гора — туша огромного, мирного бронтозавра. Он стоит по брюхо в тёплой воде болотной протоки — колоссальный холм живой плоти длиной в четверть сотни метров. Его исполинское тело, покрытое грубой, серой, лоснящейся от влаги кожей, кажется частью ландшафта. Он хозяин этих болот, озёр и мелководий. Он миролюбиво щурится на тёплое солнце, шумно, с присвистом, втягивает ноздрями влажный воздух и лениво жуёт сочные, хрустящие стебли озёрного тростника. С его добродушной морды прямо в ряску срываются тяжёлые капли воды, руша покой сонного болота, а он лишь тихо, утробно урчит — этот звук, похожий на отдалённый раскат грома, катится над зелёной равниной.
У его исполинских ног, похожих на тумбы, суетятся мелкие, размером с кошку, шустрые фруитаденсы — перебегают от кочки к кочке, ловя гигантских жуков. Чуть поодаль, на песчаной отмели, шумно фыркает семья трицератопсов. Трёхрогие молодые самцы, похожие на живые танки с костяными воротниками, глухо рычат, бодаясь и меряясь силой перед брачным сезоном, а маленькие, ещё безрогие детёныши неуклюже резвятся в прибрежной тине. Из зарослей магнолиевого леса то и дело доносится пронзительный, трубный рёв — перекликается стадо утконосых гадрозавров. Целые стаи мелких рамфоринхов с длинными хвостами с писком носятся над водой, выхватывая из тёплой воды искрящуюся рыбу, пока над ними, словно тени живых бомбардировщиков, медленно плывут исполинские птерозавры.
Нам очень хочется оказаться там, рядом с ними, подойти к бронтозавру, провести ладонью по его шершавой, лоснящейся от болотной влаги коже, почувствовать, как стучит его огромное сердце. Мы прыгаем в джип и мчимся туда, на сто сороковой километр.
Но пока мы едем, картинка уплывает. Спрыгнув на землю, где мы недавно видели гиганта, оглядываемся в недоумении. Куда всё подевалось? Где этот рай, где буйство жизни на каждом клочке земли? Вокруг нас лишь блеклая саванна. Растрескавшаяся каменная земля, пучки жухлой, полуживой травы и редкие, искрошенные эрозией известняковые скалы. Никаких папоротниковых лесов — только чахлые, серые от пыли, скрюченные деревца мескита и мёртвое русло высохшего потока. Можно лишь найти, если очень повезёт, тяжёлый, превратившийся в серый кремень, коготь барионикса на осыпавшемся склоне оврага.
Крики, рёв, плеск тяжёлых туш, свист и клёкот, шелест исполинских крон и глухой, сотрясающий землю топот звучали прямо здесь, где мы стоим. Страна титанов умерла и застыла в бесплодной земле под нашими ногами, скрытая замедлившимся светом, который унёс её живые краски на сто сорок километров. А там, где бурлила жизнь, ничего не осталось — только глина и кости.
Именно так работает взгляд в глубокий космос. Замедлять свет не нужно. Вселенная настолько огромна, что он и так ползёт по ней мучительно медленно.
Десять миллиардов лет назад, в эпоху Космического Полудня, Вселенная была совсем другой. Это был яростный мир, где энергия бурлила через край. Материи было так много, и плотность её была так велика, что пространство буквально задыхалось от изобилия. Рождались и сталкивались исполинские скопления, скручивались в тугие спирали молодые галактики. И в самом сердце этого буйства пировали квазары — бронтозавры космоса, полноправные хозяева Вселенной. Вокруг них сталкивалось и бурлило колоссальное количество межзвёздного газа, одиночных звёзд и шаровых скоплений — в пище не было недостатка. Квазары поглощали миллионы солнечных масс, и этот пир рождал ослепительный свет, заливавший Вселенную на миллиарды световых лет вокруг. Это был огненный полдень мироздания. Каждый второй атом тяжелее водорода, из которых сложены сегодняшние звёзды, планеты и живые клетки, прошёл через горнило тех давних светил. Углерод в нашем теле, железо в крови, кремний в горных породах — всё это пепел Полудня. Всё вокруг нас и мы сами сделаны из него.
Но если мы попытаемся мысленно перешагнуть через бездну пространства и оказаться прямо на том месте, где только что сиял титан, мы ничего не увидим. Вокруг нас будет лишь бесконечное, пустое межгалактическое пространство. Ни ослепительного зарева квазара, ни танца звёздных скоплений вокруг него, ни вспышек сверхновых, ни струй плазмы, только мёртвая, сосущая пустота. И если очень повезёт, где‑то неподалёку в этой тьме можно будет отыскать тусклую, дряхлую эллиптическую галактику с безмолвной чёрной дырой в центре, навсегда уснувшей без притока нового вещества. Там давно прекратилось всякое рождение, там не зажигаются новые звёзды, осталось лишь кладбище старых, дотлевающих красных карликов, медленно погружающееся в вечный сон. Всё ушло. Глина и кости.
Хаббловское расширение пространства неумолимо уносит яркие картины прошлого всё дальше и дальше от нас, за космологический горизонт. Между нами и той бурной, живой эпохой Вселенной, растет непреодолимая пропасть, которую уже никогда никому не перепрыгнуть, разве что в воображении.
Мы жалеем о том, что эпоха гигантов ушла, но это тоска наблюдателя, сидящего сейчас в абсолютной безопасности в мягком кресле. Нам сказочно повезло разминуться с обитателями Полудня во времени, потому что их величие несовместимо с биологической жизнью. Белковая химия любит умеренность: воду в жидком виде, углерод и азот в достатке, терпимые температуры, отсутствие жёсткого излучения. Космический Полдень — родная среда для тогдашних исполинов, не для нас.
Возьмём 3C 273 в дни его расцвета и перенесём поближе — на тридцать три световых года или десять парсеков. Примерно на таком расстоянии от нас находится Поллукс, ярчайшая звезда созвездия Близнецов. По современным оценкам, горизонт 3C 273, его сфера Шварцшильда, составляет 18 а.е. — это примерно как тело радиусом с орбиту Урана. Но мы видим не сам квазар, а аккреционный диск вокруг него. Он не имеет чётких границ, это вихрь раскалённой до звёздных температур материи, но самая яркая его часть простирается до 40 тыс. а.е. На удалении 10 парсек это составит примерно один угловой градус — в два раза больше видимого диска Солнца или Луны. По яркости — как Солнце, но не диск, а дискообразное светило, обрамлённое не такими яркими, но всё же видимыми рукавами менее раскалённых зон.
И джеты! Две ниточки релятивистских джетов, выходящие из полюсов квазара, пересекающие наш небосвод и светящиеся даже днем синеватым неоновым светом. И это если повезёт и джет не будет направлен в нашу сторону, как у блазаров. Если будет, дезинтеграция солнечной системы в релятивистской струе завершится за несколько часов.
Смертельная доза облучения, гарантирующая летальный исход из‑за разрушения хромосом и денатурации ферментных систем, составляет 6 Грей. Время жизни среднего семидесятикилограммового человека, любующегося этим вторым солнцем с хвостами рукавов и джетами, будет примерно полминуты. И это не лучевая болезнь, убивающая за недели, а стремительный распад всех функций организма меньше чем за минуту.
Небо потеряет свой привычный вид — оно станет ядовито‑фиолетовым в зените и пронзительно синим у горизонта из‑за рэлеевского рассеяния света на молекулах азота и кислорода. Солнце излучает пик своей энергии в жёлто‑зелёном диапазоне, поэтому наше мирное небо — голубое. Квазар же нетермальный источник, его аккреционный диск излучает колоссальные объемы энергии в ультрафиолетовом и сине‑фиолетовом спектре. Понятие ночи исчезнет: даже когда Солнце и 3C 273 зайдут за горизонт, ионизированные молекулы верхних слоев атмосферы продолжат заливать небосвод психоделическим зелёным и багровым заревом, в тысячи раз ярче современных полярных сияний.
Воздушные массы быстро нагретой дневной стороны планеты устремятся на ночную со скоростями, превышающими скорость звука, формируя глобальный ураган — гиперган. А разогнанные ливнем протонов и гамма‑квантов до второй космической скорости молекулы атмосферы будут быстро утекать в космос, образуя газовый хвост Земли, как у комет, только намного длиннее и ярче.
Равновесная температура планеты (то есть температура без учёта парникового эффекта) прыгнет с -18°С до 210°С, запуская быстрое испарение океанов и нарастающий парниковый эффект, как на Венере, но в разы сильнее. На этом аттракцион «взгляни на квазар вблизи» предлагаю прекратить. Мы же не Майкл Бэй, чтобы так издеваться над бедной Землёй. 3C 273, далеко не самый мощный из известных квазаров, с дистанции в десять парсек уничтожит биосферу за часы, а саму планету быстро превратит в раскалённый кусок базальта. С квазарами нельзя сосуществовать ни рядом, ни в одну эпоху. Жаркие часы Полудня — смертельный приговор всему живому на современной Земле.
Почему Полдень завершился? Монстры съели собственную среду обитания. Зажигаясь на полную мощность, ранние квазары разгоняли галактические ураганы со скоростями до 8000 километров в секунду. Телескоп Джеймса Уэбба зафиксировал этот процесс, уже когда Вселенной не было ещё и миллиарда лет и Полдень только наступал. Механизм самоуничтожения уже тогда работал на полную мощность. Эти поднятые левиафанами ураганы выдували холодный водород в межгалактическое пространство, лишая квазары пищи, а окружающие их галактики — строительного материала для новых, ещё нерождённых звёзд. Квазары, словно бронтозавры, выжирающие собственные ареалы, быстро поглощали всё вокруг себя, лишались притока нового вещества и постепенно угасали. Это в астрофизике называется обратной связью активных ядер.
Наш Млечный Путь по счастливой случайности избежал полной стерилизации. Центральная чёрная дыра нашей Галактики, Стрелец А*, слишком мала, чтобы называться квазаром. Всего каких‑то четыре миллиона масс Солнца — по меркам Космического Полудня, это мелкий карманный динозаврик. У неё никогда не было достаточной мощности, чтобы выжечь излучением собственный галактический диск и выдуть свободный водород. Сейчас она спит, лишь периодически просыпаясь и перекусывая неосторожными газовыми облаками. Последний раз она пообедала несколько миллионов лет назад. Сейчас о том недолгом пире напоминают только гигантские Пузыри Ферми — пузыри из горячего газа, растянувшиеся на 50 000 световых лет над и под плоскостью Млечного Пути. Это остатки джетов, отрыжка недолгого пира, когда у нашего карманного монстра прорезался аппетит титана. Приятного аппетита!
Сегодня, в Сумерках Вселенной, звёзды рождаются уже в десять раз реже, чем во время Полудня. Пространство ускоренно расширяется, пропасти между скоплениями галактик растут, запасы свободного водорода иссякают. Основная его масса уже переработана звёздами в тяжёлые элементы, зацементирована в нейтронных звёздах или затоплена за горизонтами чёрных дыр. В астрофизике для современной эпохи есть точное название — «зелёная долина». Это реальная область на диаграмме цвет‑масса всех галактик Вселенной, полоса между «голубым облаком» активно рождающих звёзды и «красной зоной» умирающих галактик.
Забавно, но биосфера Земли прошла похожий путь. В мезозое жизнь не испытывала недостатка в ресурсах: высокие концентрации углекислого газа, парниковые температуры, запредельный энергообмен. Она могла позволить себе экстенсивный рост, и в экосистемах вырастали тридцатиметровые ящеры, перемалывавшие биомассу тоннами. Наш холодный современный мир живёт в режиме жёсткой экономии. Ресурсов мало, климат суров, гребни ледниковых периодов регулярно прокатываются по планете. Вместо грубой силы в условиях изобилия эволюция сделала ставку на компактные, поддерживающие нужную температуру в прохладной среде, энергоэффективные системы с развитыми когнитивными функциями: птиц — потомков динозавров, и нас — млекопитающих.
Между мирно жующим тростник бронтозавром и квазаром в миллиардах световых лет нет принципиальной разницы. Оба — альфы своих эпох. И оба не выжили, когда полдень мира завершился. Млекопитающие получили шанс, когда мезозойские исполины сошли со сцены. Мы — когда со сцены сошли исполины космические.
Мы смотрим на чудовищ прошлого с безопасной дистанции. Сумерки — долгая эпоха, она продлится намного дольше Полудня, триллионы лет, но и она тоже завершится. Настоящая ночь для Вселенной наступит тогда, когда погаснет свет от последнего догоревшего красного карлика. После этого абсолютную тьму будут лишь изредка, раз в квадриллионы лет, прорезать случайные искры: то столкнутся два бродячих бурых карлика, запалив термоядерный синтез, то квантовое туннелирование взорвёт одинокий чёрный карлик — ледяное железное ядро давно остывшей звезды. Но это будут лишь редкие искры в бесконечной холодной ночи.
Нового рассвета не будет. Расширение пространства и охлаждение Вселенной не остановятся и не повернут вспять. Никакого перезапуска системы — по крайней мере, в рамках наиболее разработанных космологических моделей. Нашей Вселенной отпущены только одни сутки: рассвет, полдень, сумерки и ночь.
Мы появились на свет в Сумерках. Жаркий день позади, квазары угасли, но до наступления ночи ещё далеко — звёзды всё еще рождаются, галактики сливаются, а раздувающееся пространство ещё не растащило сверхскопления за горизонт событий. Белковая жизнь возможна именно сейчас: когда сложные молекулы уже не разрушаются высокой температурой и жёстким излучением, но всё ещё достаточно света, тепла и жидкой воды для метаболизма.
То, что мы сегодня имеем роскошь существовать на стабильной планете, под лучами стабильной звезды, писать код, смотреть в телескопы и размышлять о прошлом и будущем мира — чистая удача. А может, и закономерность? У нас есть кое‑что, чего не было ни у динозавров, ни у квазаров: сознание. Последние десять тысяч лет человечество целенаправленно занималось селекцией, выводя новые виды растений и животных для улучшения своей жизни. Сегодня мы переходим к прямому редактированию генома, превращая слепую эволюцию в управляемый нами процесс.
Изучая биологию и физику и вмешиваясь в естественные природные процессы, мы неизбежно придём к перестройке собственных хрупких недолговечных тел и переделке нашей биосферы, капризной барышни, грозящей нам то ледниковыми периодами, то глобальными потеплениями.
Следующим шагом будет ближний космос. Солнечная система — это не данность от природы, а всего лишь дефолтовый конфигурационный файл — орбиты планет можно менять, бесполезные астероиды и пояс Койпера пустить на стройматериалы, а неуправляемый поток энергии от Солнца укротить и замкнуть в контур.
Затем наступит очередь самого Солнца. С помощью астроинженерии — науки, которой пока нет, мы научимся контролировать термоядерные процессы светила, регулировать их темп и температуру, откачивать избыточное вещество и растягивать отпущенные нам пять миллиардов лет до выгорания остатков водорода на нужный нам срок.
А дальше открываются перспективы, о которых современная физика ещё не рассуждает, но которые теоретически не запрещает: перестройка галактических структур, управление процессами звездообразования. На смену слепой звёздной эволюции однажды придёт расчётливый скупой менеджмент. А потом — кто знает, может, и глобальные космологические процессы будут переделаны нами на то, что потребуется нам?
И здесь появляется мысль, от которой трудно отделаться. Может быть, разум — это не случайный побочный продукт химии космических Сумерек? Слепая эволюция миллиарды лет хаотично перебирала все допустимые конфигурации материи, и в какой‑то момент одна натолкнулась на ту, что научилась оглядываться назад, осознавать себя, строить теории и спрашивать: «А что будет дальше?». Природа не умеет бороться с энтропией сама, её законы ведут космос к неизбежному концу, к тепловой смерти. Но она нашла способ сотворить тех, кто умеет думать, вычислять и менять правила игры. Мы можем оказаться не пассивными свидетелями наступающей ночи, а тем самым инженерным инструментом, которым Вселенная в конце концов попытается спасти себя и нас.